00:07 

макси по АНКЛам "Шпионские игры", часть 2

NikaDimm
If you read this line remember not the hand that writ it
Часть 2. Весна человечества


20 июля 1964, Сочи

— Илья! Иль-я! — звонко и весело. И оглушающе громко. Наполеон вертит головой, пытаясь определить направление, голос звучит откуда-то сбоку и сверху одновременно. Курякин шипит углом рта:

— Не туда смотришь. На балюстраде. — Действительно, с открытого второго этажа кафе машет рукой симпатичная блондинка. Очень симпатичная. Илья машет в ответ и направляется ко входу в кафе. По дороге сквозь зубы цедит:

— Что и требовалось доказать. Хорош бы я сейчас был с документами прикрытия и легендой на инженера Иванова.

Наполеон только хмыкает в ответ. Он никак не может начать всерьёз относиться к новому заданию. Зато Курякиным он любуется всю дорогу откровенно-издевательски. Илья, играющий самого себя, разительно не похож на привычного уже агента Курякина.

Неделю назад Уэйверли начал бриф перед новой миссией с того, что вручил всем троим документы и легенды. Наполеон заглянул в свою папку: Томас Крейни, сценарист, начинающий писатель и — Наполеон удивлённо присвистнул — левый активист. Участник кампании "Make love not war" — а что, неплохо. В такой кампании Наполеон и сам готов поучаствовать, не на камеры, конечно. Томас Крейни получил приглашение — ого! — в интернациональный молодёжный лагерь в СССР, на берегу Чёрного моря. Слёт прогрессивных молодых деятелей культуры "Весна человечества", ох и любят же в Советах цветистые названия.

Он глянул на других членов команды. Габи читала внимательно и спокойно, Илья хмурился и поджимал губы. Что там могло быть такое? Обычно Угроза равнодушно относился к очередной легенде. Насколько легендой была поначалу личность самого Курякина, Наполеон до сих пор не смог бы сказать точно, но за сорок-пятьдесят процентов готов был поручиться. А то и за все семьдесят. Во всяком случае, угловатая настороженность и русский акцент исчезли уже к четвёртой миссии, а в агрессивный синдром Наполеон не верил с самого начала.

За год, что они работали вместе, он видел Илью под самыми разными прикрытиями.

Наивный и застенчивый швед, специалист по электронике, беспомощно хлопающий длинными пушистыми ресницами, похожий на забытого в песочнице игрушечного мишку — это Илья устраивался на завод в Антверпене, где подпольно производили аппаратуру слежения, сбываемую на чёрном рынке. АНКЛ получил эту информацию от местной полиции, полгода безуспешно пытавшейся внедрить своего человека и потерявшей на этом двух сотрудников. Илье понадобилось три дня и букетик тюльпанов для секретарши, чтобы получить собеседование с главным инженером и быть принятым на работу, и ещё неделя, чтобы разобраться со схемой поставок и раздобыть список клиентов, которым отгружали готовую продукцию. Так АНКЛ узнал о существовании организации, которая называла себя ТРАШ — "дрозды". И ещё о паре десятков нелегальных групп, от неонацистов до радикальных коммунистов.

Или — высокомерный и наглый потомок последнего хана Хорезма, собирающийся восстановить свою власть и для этого ищущий поддержки в британских военных кругах. Одним движением бровей Юсуф-хан повелевал слуге то принести кофе, то зарезать одного из сторонников, заподозренного в измене. Единственное, что примирило Наполеона с ролью слуги, — выражения, которыми Илья сопровождал перекраску волос в чёрный цвет, а потом осветление обратно до привычного пшенично-русого. Этот эпизод сильно обогатил русский язык Наполеона. Сам же Илья начал говорить на английском со странным жёстким, щёлкающим акцентом, который окружающие воспринимали как доказательство того, что он действительно потомок Сеид Абдуллы-хана. На взгляд Наполеона, европейские черты лица и младенчески-голубые глаза должны были выдать Илью с головой, но Илья задрал подбородок, презрительно сощурился — и стал неуловимо похож на восточного владыку, как его представляют себе в британском обществе, и сочетание чёрных волос и голубых глаз уже казалось признаком "древней арийской породы династии Кунгратов", как шепнул своей жене объект разработки, увлекавшийся расовыми теориями. Впрочем, объект попытался устроить проверку: нашёл специалиста по истории Хорезмского ханства. Когда почтенный профессор обратился к Илье на "родном языке его светлости", Наполеон приготовился выхватывать пистолет и прикрывать отход. Илья глянул на профессора с равнодушной скукой аристократа, к которому холоп посмел сунуться с жалобой на неурожай, и процедил так же щёлкающе длинную и абсолютно невоспроизводимую фразу. По окончании миссии Наполеон осторожно поинтересовался, что это за язык и откуда Илья его знает. Тот только пожал плечами:

— У нас в роте были узбеки, акцент скопировать легко. И потом, одну фразу можно выучить на любом языке.

— И что это была за фраза?

Илья снова издал длинный ряд клацающих, как затвор, звуков, а затем медленно перевёл:

— Здесь, в закатной стране неверных и развращённых, среди трусливых мужчин и доступных женщин я не стану пачкать праздным разговором древний язык моей прекрасной родины.

Наполеон даже голову склонил, признавая мастерство напарника:

— Я думал, никто в мире уже не верит в такую пафосную чушь.

— Никто, кроме профессоров, изучающих Хорезмское ханство. Хотя наши историки называют его Хивинским.

А ещё были неотёсанный эмигрант-чех и рафинированный британский аристократ (оказалось, итонский акцент можно усвоить не только в Итоне, но и в разведшколе КГБ — впрочем, Наполеон в этом и раньше не сомневался). Не говоря уж о самых разных вариантах советских граждан и потомков русских эмигрантов. Так что такого могло быть в легенде, разработанной для операции в Советах, что заставляло Илью хмуриться и качать головой?

— Не пойдёт. Это же СССР, к тому же молодёжный лагерь. Во-первых, есть шанс встретить знакомых. Во-вторых, с такой легендой меня раскроет даже младенец. Инженер-проектировщик атомных станций на международном слёте творческой молодёжи!

— Видите ли, агент Курякин, — Уэйверли говорил с мягкой, обволакивающей интонацией. Если бы он так обратился к Наполеону, он бы насторожился. Впрочем, Илья тоже почуял подвох, судя по жёсткому взгляду. — Мы бы не хотели пока ставить в известность об этой операции ваше руководство. Если помните, ваши инструкции предусматривают такой вариант.

— Тем более. Мне будет проще провести операцию под своим именем. По крайней мере у меня будут настоящие документы, а не эта липа, — Илья небрежно бросил на стол паспорт с гербом СССР, — которая вызовет подозрения у первого встречного милиционера.

— Вы, кажется, не поняли меня, — так же мягко возразил Уэйверли. — Мы не хотим, чтобы ваше участие в операции привлекло внимание. Достаточно засветить настоящий паспорт в Шере-меть-ево, –Уэйверли с удовольствием щегольнул чистым русским произношением, — и вся миссия будет раскрыта.

— Не будет. У меня есть способы оказаться в Союзе минуя Шереметьево. Или любой другой паспортный контроль. Я просто буду на месте в указанное время.

— И, конечно, не раскроете нам, как вы это сделали. Или почему вы сказали, что в этом паспорте легко узнать подделку, — вот сейчас в голосе начальства сквозила готовность смириться с поражением.

— На этот счёт в моих инструкциях тоже есть предусмотренный вариант, — Илья отодвинул подальше к центру стола папку с документами. — Давайте обсудим задание.

Задание было стандартным: внедрение и поиск информации. По данным АНКЛ, "дрозды" начали вербовать молодых активистов левого движения, причём по обе стороны железного занавеса. Демократам они продавали социальное равенство, справедливость и меритократию, коммунистам — свободу, личную инициативу и роскошную жизнь. И там, и там конечной целью были не сами активисты, а их потенциальные контакты — талантливые молодые учёные. Этих уже привлекали возможностью проводить исследования, не ограниченные ни финансовыми, ни этическими соображениями: перспективные ребята получали предложение перейти на работу в тщательно законспирированные и щедро оснащённые лаборатории ТРАШ. АНКЛ раздобыл расплывчатую информацию, что агенты ТРАШ могут работать на слёте "Весна человечества". Ни имён, ни фотографий в досье не было. Оставалось ловить трашевцев "на живца". Поэтому Наполеон становился Томасом Крейни, который сочинял сценарии фантастических боевиков и крутился в левацких студенческих клубах Массачусетского технологического, организуя дискуссии об ответственности учёных в ядерную эпоху. Габи превращалась в аспирантку факультета механики Университета Бундесвера ФРГ. А Илья должен был играть Юрия Иванова, инженера-проектировщика АЭС и начинающего писателя. Но он от этой легенды отказался.

Обсуждение задания свелось к плану из двух пунктов: ввязаться, а там действовать по ситуации. Дольше согласовывали варианты связи с центральным офисом АНКЛ — из СССР это было непросто устроить. У Наполеона вертелся на языке вопрос, почему АНКЛ проводит в СССР, стране-участнице, фактически тайную операцию — и почему к этой операции привлекли именно их команду, если Уэйверли не хочет, чтобы об этой миссии узнал КГБ. Очередная проверка на лояльность к АНКЛ для Ильи? Или они ловят на живца не только рядовых агентов ТРАШ, но и высоких чинов Конторы? Становиться наживкой для людей вроде Олега Богданова, куратора Ильи в КГБ, Наполеону очень не хотелось. Но и задавать этот вопрос при напарниках он не стал — тем более, что Уэйверли всё равно бы не ответил. Как успел обнаружить Наполеон за время работы на АНКЛ, британец в начале миссий всегда сообщал своим агентам всю ту информацию, которой мог поделиться. Раз не сказал сразу — значит, и не скажет. Или скажет, когда сочтёт нужным.

И теперь Наполеон стоял, задрав голову и любуясь симпатичной блондинкой, которая с криком "Ильюшка, ну ты где пропадал?!" бросилась Илье на шею и расцеловала его в обе щеки. Курякин порозовел, пробормотал что-то вроде "Светка, задушишь" и осторожно обвил её талию рукой. Кажется, в этой длинной ручище поместились бы три таких Светки. С Курякиным они смотрелись, словно брат и сестра: оба высокие, поджарые, с одинаковыми короткими светлыми чёлками над загорелыми лбами. Наполеону определённо нравится эта миссия.

Заметив его взгляд, Илья цедит сквозь зубы:
— Будешь кадрить Светку — убью, Ковбой.


15 июля 1964, Карелия, озеро Пюхяярви

Использовать чужое "окно" на границе означает нарываться на неприятности, но Илья по условиям задания не может светиться перед Конторой. Остаётся рассчитывать как раз на то, что у семи нянек... Окно ГРУшное, погранслужба относится к КГБ, скорее всего каждый спишет непонятки на "смежников", опасаясь лезть в чужие секреты. Зато здесь можно быстро добраться до Ленинграда. Есть ещё вариант использовать нелегальный канал — выйти на контрабандистов, которые могут переправить в Одессу или Сухуми. Илья знает нужных людей в Стамбуле. Но на это требуется время, хотя бы три-четыре дня. Потом опять же добраться до Ленинграда или Москвы — без документов, без прикрытия, значит, опять время. Неделя как минимум. У Ильи нет недели, придётся рисковать.

Граница между СССР и Финляндией проходит по зеркалу озера. С финской стороны — только контрольно-следовая полоса примерно в километре от берега, с советской берега огорожены и охраняются пограничными патрулями. Значит, тактика такая: скрытно пройти до берега, миновать границу на лодке, затем предпринять отвлекающий манёвр и залегендировать своё появление на советской стороне так, чтобы исключить возможность проверки. Во всяком случае, быстрой проверки. А там пока разберутся, кто да что — миссия будет выполнена. Или не выполнена, тогда семь бед — один ответ.

Илья подбирается болотистой низиной к небольшой бухточке. Рюкзак с резиновой лодкой и маломощным, зато лёгким японским мотором "Ямаха" оттягивает плечи. Мотор доработан в лабораториях АНКЛ, лодка сделана из новейшего материала, ещё не выпущенного на рынок компанией "DuPont", но всё равно весь комплект, да ещё с запасом топлива, тянет килограммов на тридцать пять. Марш-бросок с полной выкладкой по заболоченному редколесью, прекрасная тренировка, сказал бы Уэйверли язвительно, если бы знал, чем сейчас занят один из его агентов.

По протоке, по мелководью лодка скользит беззвучно. Илья отталкивается шестом из молодого, наскоро оструганного деревца. Время белых ночей почти прошло, но над открытой водой разливается сумеречный свет. Над ухом звенят комары, на берегу, в топком перелеске, пищит-жалуется болотный лунь, из дальней чащи ему вторит сыч. Илья ведёт лодку вдоль берега, незаметно, прячась в тени, до того места, где, по его расчётам, начинается советский участок. Здесь он с силой отталкивается шестом и дёргает стартёр.

Мотор взвыл и застучал, запыхтел своё "так-так-так". Понимая, какую отличную мишень сейчас представляет, Илья в секунды разгоняет лёгкую лодку на глиссер и правит наперерез через озеро, к тому месту, где расположен пограничный кордон. Там уже мечутся по песчаному плёсу тени, вспыхивает и шарит по воде, по белёсому предутреннему туману мощный прожектор. За спиной, у финского берега, далеко, тоже начинается суета — Илья пару раз оборачивается и успевает разглядеть катера, которые аккуратно проходят до невидимой границы и разворачиваются обратно. Финны, естественно, решили, что кто-то пытается прорваться с советской стороны, и готовятся принять перебежчика. Они подумают, что побег сорвался, доложат об инциденте, но и только.

На берегу уже можно различить фигуры пограничников с автоматами наизготовку, прожектор поймал лодку и ведёт её. Илья передёргивает плечами — знакомое неуютное чувство, когда тебя взяли в прицел. Он сбрасывает обороты, даёт мотору чихнуть пару раз и глушит его совсем, снова берётся за шест. Метрах в сорока от берега подтормаживает лодку до совсем малой скорости:

— Начальник заставы здесь?

— Причаливай и выходи с поднятыми руками, — голос молодой, азартный, с заметным оканьем.

— С поднятыми руками я через борт кувырнусь, — Илья, подумав, добавляет забористое выражение, просто продемонстрировать, насколько русский для него родной. Кто-то из цепи уважительно свистит. Илья медленно, без резких движений работает шестом.

Наконец лодка утыкается в берег. Илья бросает шест и шагает, так и не подняв руки, но держа их впереди, чтобы можно было разглядеть, что он не вооружён. Цепочка фигур начинает стягиваться, обходя с двух сторон и отсекая от берега. Прожектор уже не бьёт в глаза, легко выцепить в середине ряда офицерскую форму. Старший лейтенант. Илья обращается прямо к нему, уверенно, властно, как старший офицер:

— Старлей, пароль скажу только тебе. Веди на кордон. — В окружении так и не опустивших автоматы бойцов направляется к низкой бревенчатой избе, служащей здесь погранзаставой.

Кроме пароля на переход (чёрт его знает, может, сменили уже), Илья называет ещё универсальный, для разведчиков, возвращающихся "с холода". Старший лейтенант, совсем молоденький на вид, курносый, с широко расставленными ярко-голубыми глазами и светлыми кудрями, таращится на него, явно не зная, что делать.

Не давать старлею опомниться. Вопросы, как можно больше вопросов:

— Наши уже здесь? Меня должны встречать, я успел передать, что буду рвать границу. Предупредили? То есть как "нет"? Связь с Москвой есть? — мальчишка-старлей ошалело мотает головой. — Что, совсем никакой? Нет, по рации через штаб округа не имею права. Чёрт, время, время! Где они? Сколько отсюда до Сортавалы? Погоди. Это что за звук? — Илья, не дожидаясь ответа, выскакивает из избы и замирает, будто прислушиваясь. Старлей вслед за ним, крутит головой, пытаясь понять, на что среагировал Илья. Тот оборачивается, кивает:

— Ну?! Слышишь? Мотор?

— Не слышу... — Илья машет рукой, словно говоря: "Да куда тебе!", затем поднимает указательный палец:

— Мотор. Легковушка. На низких оборотах. Буксует. О, заглох!

Старлей уже не пытается что-то расслышать, только смотрит на Илью глазами "по пять копеек", круглыми от восхищения. Жаль пацана, придётся ведь доложить по окончании операции. И вылетит он из погранвойск пинком под зад, с волчьим билетом, хорошо, если не посадят. А не доложить нельзя. Что, если бы на месте Ильи был диверсант? Пропустил бы его этот паренёк, прохлопал бы. Значит, здесь слабое звено, и доложить об этом Илья обязан.

— Тебя как зовут?

— Лёшкой... — От ироничного взгляда Ильи старлей дёргается, вытягивается по стойке смирно и докладывает словно перед строем:

— Старший лейтенант Трифонов, замещаю начальника заставы на время отсутствия! — мнётся, краснеет и всё-таки добавляет робко: — А вы?..

— А я майор Главного разведуправления, и больше тебе ничего знать не надо... Лёшка. Значит, так. Эти раздолбаи из местного отдела полезли сюда на легковушке, небось на "двадцать первой", пижоны. Нет чтобы "козлик" взять, побоялись себе яйца отбить. Ничего, доложу о причинах задержки, их за эти яйца и подвесят. Транспорт есть? Любой. Хоть лошадь, хоть вертолёт.

Старлей сглатывает. В его глазах Илья уже главный герой фильма "Подвиг разведчика", не иначе.

— Мотоцикл. Трофейный. Только там дорогу лесовозами разбило. Вот эти и застряли, наверно.

— Далеко отсюда?

— Километров восемь будет. Там на мотоцикле не проехать. И на легковой тоже.

— Так. Давай мотоцикл, посмотрю, что за дорога. Если не проехать, оставлю у обочины, завтра заберёте. Дальше дойду пешком, через лес, до этих пижонов на "Волге". Если прорвусь на мотоцикле... Какая тут ближайшая станция? С телефоном? Хотя ладно, у ребят спрошу. Может, у них связь с собой, потому и на легковушке. В общем, им мотоцикл оставлю, потом вернут.

Никогда раньше Илье не приходило в голову, что работать на своей территории тяжелее, чем на чужой. Вроде здесь всё знаешь, психологию людей понимаешь, легенду любую натянешь на себя без проколов. Да и риска нет: даже если провал, не светят ни допрос со спецсредствами, ни срок в иностранной тюрьме; назовёшь заветный номер телефона, дашь знать куратору, и отпустят тебя сразу, а вытащат из любой глухомани максимум через час-два. Но как же горько оказалось — хлопнуть на прощанье по плечу этого Лёшку, явно деревенского наивного паренька, зная, что и мотоцикл свой он в последний раз видит, и погоны последний месяц донашивает.

Илья оборачивается у самой опушки:

— Значит, так, старший лейтенант Трифонов. Об этой ночи не болтать, бойцам тоже прикажи. Никому, кроме уполномоченных органов, на возможные вопросы не отвечать, начальству не докладывать. Понадобится информация — приедут, предъявят соответствующие документы, тогда расскажешь. Всё понял?

Не дожидаясь ответа, Илья выводит на летник — проглаженную грейдером просеку — странный гибрид, в котором только большой знаток мототехники мог бы угадать американский Харлей-Дэвидсон. Ещё довоенной модели, судя по расположению фары высоко над рулём. Часть деталей заменена самыми разнообразными примерно подходящими запчастями от других аппаратов, часть, кажется, изготовлена кустарно где-нибудь в гараже армейскими умельцами. Что сказал бы Ковбой, если бы видел это чудо народной смекалки?


16 июля 1964, Ленинград

До лодочного клуба "Динамо" Илья добирается уже к вечеру. В Ленинграде влажная жара, неподвижный воздух пахнет стоячей водой и бензином. Высокие болотные сапоги и штормовку Илья ещё в Лахденпохья сменил — точнее, сменял — на лёгкие, почти новые кеды и выцветшую до табачно-серого оттенка армейскую гимнастёрку. В клубе его знают, с председателем — Антоном Зверевым из Ленинградского областного управления КГБ — Илья, можно сказать, почти дружит. Пожимает руки ребятам, собравшимся вокруг чьей-то новенькой моторки, отшучивается на традиционное "О, московский гость! Какими судьбами? Не по наши ли грешные души?" и проходит прямо в кабинет Антона. Тот понимает сразу: Илья на задании; ни о чём не расспрашивает, наливает чаю, выдаёт ключи от шкафчика. В шкафчике, среди прочего, у Ильи хранятся запасной комплект одежды, деньги и, что важнее всего, — в маленьком сейфе, над замком которого Ковбой бы презрительно фыркнул — гражданский паспорт. Теперь он может добраться до Москвы, практически не рискуя.

Заходить в московскую квартиру Илья, конечно же, не собирается: с тем же успехом можно явиться прямо на площадь Дзержинского и доложить Михаилу Васильевичу об операции. Но гараж, где стоит серо-голубая красавица "Волга" — третья серия, экспортное исполнение с форсированным движком, с хромированными молдингами и решёткой радиатора — гараж не под наблюдением, это Илья знает точно. Его собственные метки все на местах, никто не пытался тайно вскрыть дверь. В гараже тоже есть и "тревожный чемоданчик" с одеждой и всякими мелочами, и тайник с сейфом, в котором деньги и несколько комплектов документов на разные имена. В отличие от той умелой, но определимой профессиональным глазом подделки, которую три дня назад предложил ему Уэйверли, эти паспорта настоящие, выписаны паспортистками в паспортных столах городов прописки. Но Илья не собирается их использовать. А вот деньги и вещи пригодятся. Ну и главное — сама "Волга". Колёса в этой операции не будут лишними, как бы ни убеждал Уэйверли, что им не придётся выходить за пределы молодёжного лагеря.


21 июля 1964, Сочи

Наполеон стоит, прислонившись к каменному парапету лестницы, и рассеянно поглаживает мраморного льва. Прохладные на ощупь, волнистые завитки мраморной гривы приятно щекочут ладонь. Краем глаза он наблюдает за Ильёй — приветливым и обаятельным центром их небольшой компании. Видеть Угрозу таким Наполеону раньше, то есть до начала операции, не доводилось.

Первый сюрприз ожидал его три дня назад, в советском порту с трудно произносимым и ещё труднее запоминаемым, если не знать языка, названием "Новороссийск". Туда прибывал из Стамбула зафрахтованный специально для делегатов "Весны человечества" теплоход "Леонид Собинов". Наполеон — нет, сейчас начинающий писатель Томас Крейни. Автор ещё не опубликованного, но буквально на днях разрекламированного "Нью-Йорк Таймс" фантастического романа "In the Middle of Nevermore", о временнЫх парадоксах, приводящих человечество к гибели. Одному Богу — и ещё финансовому директору АНКЛ, возможно — известно, чего стоило Уэйверли добиться публикации в "Нью-Йорк Таймс" статьи о несуществующем романе. Весельчак и дамский угодник Томми Комми, как он с бравадой представлялся участникам и особенно участницам этого пёстрого сборища фриков и левацких деятелей со всего мира. Томми Комми успел стать самым популярным человеком на борту "Леонида Собинова".

Пока теплоход причаливал, Томми на верхней палубе потягивал дайкири. Наполеон Соло в жизни бы не взял в рот эту кисло-сладкую гадость, даже если бы в мире не осталось ни коньяка, ни виски, ни джина — но чего не сделаешь по долгу службы, как любил приговаривать Курякин. Ближайшим окружением Томми были три прелестных представительницы либеральной европейской мысли: мадемуазель Мадлен Тибо, фройлейн Грета Брандт и синьорита Франческа Джилья. Мадлен работала репортёром в "Юманите". Грета была аспиранткой Университета Бундесвера. Да-да, Габи в роли синего чулка была забавна, и Наполеон вынужден был признаться самому себе, что наряды, в очередной раз подобранные ей Ильёй — "Нет-нет, Ковбой, только Джон Бейтс, никаких французов!" — смотрелись органично с круглыми очками, тетрадкой, исписанной формулами, логарифмической линейкой в дамской сумке, напоминавшей формой и материалом холщовый мешок. Франческа рассказывала о себе туманно, называлась то литературным агентом, то специалистом по продвижению рукописей в печать, то паблик-рилейшн-менеджером, что бы это ни значило. Зато из них троих она была единственной блондинкой и напоминала Наполеону пышногрудых бело-розовых куртизанок с полотен Тициана. А Габи и Мадлен смотрелись как родные сёстры, в крайнем случае кузины: тоненькие, лёгкие, сероглазые и полные злой энергии. Только у Мадлен модная стрижка каштановой волной закрывала лоб до самых глаз, а сзади оставляла полностью открытой шею; Габи же, следуя небрежному стилю своей легенды, стягивала волосы в хвост обычной резинкой или завязывала узлом, используя вместо шпильки простой карандаш.

Наполеон — пардон, Томми — развлекал всю компанию рассказом о том, как он брал интервью для студенческой газеты у самого президента Эм-Ай-Ти Джулиуса Страттона. На самом захватывающем месте — а Наполеон тщательно отрепетировал эту часть легенды — Франческа перевела безмятежный взгляд за плечо Наполеона и внезапно насторожилась, вытянув шею. Сейчас она была похожа не на лениво-томную куртизанку, а на снайпера, взявшего объект в прицел. Мадлен шагнула в сторону и перегнулась через борт, высматривая что-то на причале. Габи покачала головой. Да что они там увидели? Наполеон не выдержал, обернулся — и оторопел.

Прямо под знаком, запрещающим остановку, стояла небесно-голубая машина, напоминающая «Шевроле-Делюкс» пятьдесят четвёртого года, с хищной вертикальной решёткой радиатора в стиле "пасть акулы". Рядом с машиной красовался улыбающийся — да-да, улыбающийся! во все тридцать-сколько-их-там-у-человека зуба — Курякин, в голубой тенниске, обтягивающей рельефные мышцы, в светлых полотняных брюках, с примерно недельной щетиной на загорелом лице.

— Голубые глаза, голубая рубашка, голубая «Волга» — местные девушки должны таять под взглядом этого красавчика, — Мадлен говорила насмешливо, но Наполеон был слишком опытным соблазнителем, чтобы не расслышать нотку вожделения в голосе.
— Мадлен, милая, разглядеть цвет глаз на таком расстоянии! — нежно пропела Габи. — Девочки, предлагаю пари на этого советского аполлона! Томми будет судьёй.
— Я бы предпочёл быть призом, — возразил Наполеон-Томми. — А почему вы так уверены, что этот… аполлон встречает именно наш теплоход?
— О, дарлинг, он не просто встречает наш теплоход, - включилась в разговор Франческа. — Я готова спорить на что угодно — это агент КГБ, специально приставленный к нашей делегации. Он будет сопровождать нас повсюду и рекламировать то, что они здесь называют «советским образом жизни».
— Он сам — ходячая реклама советского образа жизни, - промурлыкала Мадлен. — Ему не надо ничего для этого делать, просто стоять в голубой тенниске, оперевшись задом на капот.

Угроза шевельнулся, кивнул строгому постовому в белой форме, что-то сказал, тот козырнул и почти бегом направился к воротам, перед которыми остановился автобус с открытым верхом и надписью «Intourist» вдоль борта. Курякин улыбнулся ещё шире и помахал рукой "Леониду Собинову". Мадлен прерывисто вздохнула:
— Беру свои слова обратно. Когда он двигается, зрелище становится ещё более волнующим, просто до неприличия.

И с тех самых пор Наполеон развлекается, наблюдая Курякина «в естественной среде». Куда подевались настороженность, жёсткая складка губ, снайперский прищур вечно холодных, как осенний дождь, глаз? Язвительные или сухие ответы, попытки подчеркнуть "советское превосходство", короткие рубленые фразы? Сейчас Илья уверен в себе, раскован, смеётся и флиртует с девушками. А Наполеон мурлычет тихонько советскую песенку, которую включают в молодёжном лагере по утрам: "Челове-ек прохо-дит как хозя-ин Необъят-ной ро-ди-ны своей..." Именно так. Здесь Илья чувствует и ведёт себя как хозяин. Похоже, до сих пор Наполеон всегда видел Илью "в состоянии повышенной боевой готовности". Даже в перерывах между миссиями Угроза не забывал, что он в чужой, враждебной стране. А сейчас наоборот: хоть они и на задании, на своей земле советский боевой робот обернулся красивым, знающим себе цену парнем, в меру циничным, в меру романтичным, привычно-расслабленно принимающим внимание красавиц и ревнивые попытки парней показать, что они тоже чего-то стоят. Хозяин жизни и страны. Наполеон вспомнил вчерашнюю попытку проверить документы у Ильи Курякина.

20 июля 1966, Сочи

С кругом подозреваемых Наполеон определился ещё на теплоходе: расплывчатые непроверяемые биографии были у дюжины человек, из них активно общались, расспрашивая новых знакомых о роде занятий и круге общения, пятеро. Франческу и Мадлен Наполеон галантно взял на себя. Гийома де Беффа, привязчивого парня с неправдоподобными рассказами о сказочных гонорарах, которые якобы можно заработать, пописывая биографии известных учёных, поручил в качестве объекта Габи. Ещё двое остались на Илью: Доминик Гридье, высокий тощий бельгиец с мягкими манерами коммивояжёра и скупыми, точными движениями профессионального бойца; и Любомир Славич, не то хорват, не то болгарин. Информации о нём не было даже у организаторов слёта — забраться в каюту, где хранились списки и краткие резюме приглашённых, для Наполеона было как лёгкая разминка. Обнаружив, что напротив фамилии Славича стоит вопросительный знак вместо места работы и описания "прогрессивных взглядов и акций", Наполеон заподозрил в нём коллегу из какой-нибудь страны-сателлита СССР. Но решил оставить это Илье: тот быстрее разберётся, может, запросит информацию по своим каналам.


Всех пятерых Наполеон аккуратно и ловко собрал в свою компанию. Он был уверен, что быстро "отработает" свои объекты, а там поможет Габи или Илье, как пойдёт. Но первым отвалился Славич, ещё на теплоходе: предложил кому-то из прогрессивных деятелей травку, тот пожаловался в оргкомитет. "Здесь государство само дурит людям головы и не терпит конкуренции от частных лиц", — ехидно прокомментировала этот случай Франческа. А Доминик Гридье исчез сразу, как только сошли на берег в Новороссийске, и никого из организаторов этот факт не заставил волноваться. Похоже, как раз он был коллегой, во всяком случае, Ильи.

Оставшиеся три объекта охотно шли на контакт, но не спешили попадаться на приманку.

Они договорились встретиться всей большой компанией — человек десять в общей сложности — у цветочных часов. Была здесь такая местная достопримечательность: клумба-циферблат на довольно крутом склоне. Дальше Илья предложил поехать на гору Ахун, полюбоваться видами со смотровой башни и пообедать в местном ресторане. И сейчас они шли к месту встречи втроём: Илья, Наполеон и случайно встреченная знакомая Ильи, которая представилась (стрельнув в Наполеона взглядом из-под длинных светлых ресниц) Светланой. Илья называл её Светкой. Сомнения в случайности этой встречи у Наполеона оставались до сих пор, хотя выглядело всё очень натурально. Светлана ударилась в воспоминания детства, Илья был немного смущён, но поддерживал разговор. Наполеон — Томми Крейни — говорил по-русски еле-еле, и они всё время перескакивали то на английский, то на французский — очень сильно американизированный у "Томми" и практически безупречный у Курякина и его подруги детства. Наполеон с удивлением узнал, что познакомились они в Париже, где их отцы работали то ли в посольстве, то ли в торгпредстве.

И тут к их компании подошёл милиционер в белом кителе и потребовал документы. Похоже, среагировал на иностранную речь.

Илья обернулся к нему и строго, с уверенностью человека, облечённого властью, заявил:
— Товарищи со мной. — Милиционер глянул, коротко козырнул, Илья взял его под локоть и отвёл в сторону. Сказал что-то негромко, милиционер снова козырнул, ответил. Да, будь Илья в роли "инженера Иванова", пришлось бы ему вытаскивать паспорт и молиться, чтобы этот парень не распознал фальшивку в изделии лаборатории АНКЛ.

Габи и Франческа наблюдали эту сцену с другой стороны улицы. Наполеон махнул им рукой, они подошли, с явной неприязнью уставились на Светлану.
— Это подруга Ильи. Они знакомы с детства.
— Тоже на задании здесь? — враждебно начала Франческа. — Пригласили людей, которые сочувствуют вашей стране, а сами шпионите за нами?
— На каком задании? — Светлана растерялась от такого напора, скулы порозовели, она шагнула ближе к Наполеону, словно ища у него защиты.
— "Весна человечества", слышали такое название? А ваш Илья опекает нас от КГБ. И вы теперь тоже будете опекать, если я хоть что-то понимаю в работе спецслужб.
— Илья работает в КГБ, — всё так же растерянно проговорила Светлана, — курирует атомную энергетику. При чём здесь "Весна человечества"? — она повернулась к Наполеону, и он, совсем как недавно Илья, обнял её за талию, притягивая к себе.
— А как тогда он попал на слёт творческой молодёжи?! — не отставала Франческа. Габи хмуро наблюдала, не вмешиваясь в разговор.
— Не знаю... Может, он... Он когда-то стихи писал, хорошие... А я не собираюсь вас опекать, я здесь в санатории отдыхаю. С папой...
Наполеон уже не знал, чему верить. Представить себе Угрозу сочиняющим стихи он не мог. Не хватало его воображения, чтобы нарисовать такую картину.

А на следующий день, вечером, Илья сидит на парапете лестницы, уступами спускающейся к морю, в руках у него гитара, и он развлекает всю компанию. Поёт какие-то русские песни вперемешку с новомодными подростковыми хитами от "Beatles" и "Rolling Stones". После слащавой "Carol" долго перебирает струны, затем кивает Светлане:
— Давай нашу.
— В дымной кофейне невольно загрустишь над письмом из прежних дней, — голос у Светланы небольшой, с неправильными придыханиями, но для этой песни такой и нужен — непрофессиональный. — Сердце забьётся и вспомнишь ты Париж и напев страны своей...

Илья тем временем ловит взгляд Наполеона и незаметно указывает глазами: Мадлен в сторонке воркует с Габи и с парнем из Венгрии, Дьердем Ковачем, химиком по основной специальности. Наполеон пытается расслышать, что они так живо обсуждают. И пропускает тот момент, когда разгорается спор.

— Потому что белогвардейщина и декадентство! — горячится Игорь, маленький смешной парнишка с коротким «ёжиком» волос и оттопыренными ушами. Игорь — математик, говорят, гениальный. Он смотрит на Светлану отчаянными глазами, одновременно влюблёнными и осуждающими:
— Париж, кабаки, драки… Внезапный взмах ножа. Неправильная это романтика! Чужая!
— Ну да, а правильная — «Над лодкой белый парус распущу, пока не знаю, с кем»? — насмешливо парирует Шурик. Инженер-кибернетик. Наполеон вдруг начинает мысленно прокручивать список участников слёта. До сих пор он изучал делегатов из западных стран, тех, кто живёт по ту сторону Железного занавеса. И там в основном журналисты, писатели, музыканты, режиссёры. Творческая левацкая молодёжь. Но из СССР и других стран соцлагеря — странно — много «технарей». Химик, математик, кибернетик. Оксана — микробиолог. Нурали — программист. Тодор — специалист по сверхтвёрдым сплавам.

Кто составлял списки этих делегаций?! Наполеон еле сдерживается, чтобы не отозвать Илью в сторонку и не поделиться своим открытием. Неужели Уэйверли что-то такое и подозревал? Поэтому не стал ставить в известность советских коллег? Но это значит, что кто-то играет за ТРАШ. Кто-то очень высоко в советских госорганах. Может, даже и в КГБ.

А спор катится дальше, мелькают неизвестные Наполеону имена каких-то молодых поэтов. Игорь продолжает горячиться:
— Ты думаешь, если ты из Комитета, так тебе всё можно? Петь белогвардейские песни? — это уже Илье. — Герой, да?
Илья мягко пожимает плечами, перебирает струны:
— Не герой. Страна не зарыдает, — и без перехода начинает петь: — Ах, утону я в Западной Двине или погибну как-нибудь иначе, страна не зарыдает обо мне…
Шурик одобрительно хмыкает, Игоря обнимает за плечи Франческа, что-то шепчет в оттопыренное ухо, почти касаясь его губами. Ухо мгновенно заливается красным, будто малиновый сок закачали. Наполеон уже не знает, как дождаться окончания этого концерта, чтобы рассказать Угрозе о своей находке.

— Прости-прощай, родимый Комитет, и гимна надо мною не сыграют… — заканчивает Илья, обводит слушателей взглядом и спрашивает: — А где Грета? И Мадлен? И Дьердь?

Вся троица, шушукавшаяся в сторонке, исчезла незаметно.

Судя по трекеру, который Наполеон включает, добравшись до своего номера, Габи уже за пределами лагеря.


22 июля 1966, окрестности Сочи

Илья, кажется, в тихой панике. Он гонит машину по неосвещённому горному серпантину, и Наполеону хочется зажмуриться на особо крутых поворотах. Сигнал трекера Габи прерывистый, каждый раз, когда точка на экране исчезает, а звук меняется с пульсирующего на постоянный, пальцы Ильи вжимаются в руль так, что это видно даже в неверном свете от приборной панели «Волги».

Они не знают точно, что произошло. Габи может сейчас обрабатывать объекты, играя роль по своей легенде, а может лежать в багажнике, оглушённая и связанная. Точка на экране движется, уходя от побережья, исчезая и появляясь снова. Непохоже на дружескую прогулку. Наполеон пытается осторожно подготовить Илью к тому, что… нет, даже про себя он не хочет выговаривать «она может быть уже мертва». Но ведь трекер, если его не обнаружили, будет работать и на бездыханном теле.

Чуть не проскочили. Илья топит в пол тормозную педаль, «Волгу» ведёт юзом, Наполеон распахивает дверцу и выпрыгивает из машины, не дожидаясь полной остановки. Неподвижная фигурка на склоне, у обочины — Габи, её платье, её волосы… Нет, не её. Коротко подстриженный затылок. Мадлен.

Наполеон осторожно ощупывает девушку, переворачивает на спину, лишь убедившись, что серьёзных повреждений нет. Илья на узкой дороге ухитряется развернуться и поставить машину так, чтобы фары светили на тело.

— Что там? Ковбой?

Мадлен стонет и открывает глаза, Илья перехватывает её, укладывает головой к себе на колени. Наполеон отходит в сторону, пытается по следам на склоне понять, что произошло. Безнадёжное дело.

— Где я? Что?.. Где Грета?

— Вы были вместе, - медленно говорит Наполеон. — Вы ушли втроём, ты, Грета и Дьердь. Что было дальше?

— Машина… Удар… Не помню…

— Тебя вытолкнули из машины?

Из глаз Мадлен начинают катиться крупные слёзы. Илья гладит каштановые волосы, убирает чёлку от глаз, Мадлен всхлипывает и прижимается к его руке щекой:

— Я боюсь… Я думала — журналистское расследование, стану знаменитой. Они что-то замышляют, я слышала!

— Что ты слышала? Расскажи нам, мы поможем, — Илья поддерживает Мадлен, обхватывает за плечи, приподнимает. Сейчас её лицо совсем рядом, она вздыхает и клонится головой к его плечу.

На взгляд Наполеона, вся сцена начинает напоминать дешёвый сериал. У Мадлен нет ни одной серьёзной раны, да что там — серьёзной царапины и той нет. Если её и вытолкнули из машины, явно не на ходу. Ну что ж, раз Илья выбрал роль доброго следователя, Наполеону остаётся роль злого.

Он подходит, наклоняется, резко тянет Мадлен за руку:

— Вставай. Успокойся и расскажи внятно. Что с остальными? Куда вы направлялись? Почему вас вообще куда-то понесло на ночь глядя? Ну?!

Мадлен съёживается под его холодным взглядом, прижимается к Илье:

— Это всё она. Она!

— Грета?

— Франческа. Я слышала её разговоры. С Игорем, с Дьердем, с остальными. Она их уговаривала. Хотела, чтобы они эмигрировали. Расписывала, как им будет хорошо и вольно жить, — Мадлен прячет лицо на груди Ильи, голос становится глуше: — Я решила, что буду следить за ней. Дьердь согласился помочь, Грета тоже. Но она нас опередила.

— Что произошло? — Наполеон всё ещё держит руку Мадлен, не скрывая, нащупывает пульс. Определять ложь по пульсу он, конечно, не умеет, но Мадлен этого не знает: — Если ты скажешь неправду, я пойму, и тогда будет плохо.

Илья словно просыпается. Наконец-то:

— Нам надо найти Грету и Дьердя. Срочно. Мадлен?

— Я слышала, как она договаривалась с кем-то. Гора Ахун. Там, где мы были вчера.

Снова гонка, дорога мокрая от ночной росы, шины скользят. Илья проходит повороты, не снижая скорости. Сигнал трекера теперь неподвижный, чёткий — Габи на вершине горы, похоже. Наполеон вспоминает: башня высотой метров тридцать, лестница вьётся по наружным стенам, только на последнем витке уходит внутрь, там узкие, похожие на бойницы окна. Смотровая площадка наверху, широкая, выступающая далеко за контур башни, с зубчатыми каменными ограждениями по краям.

Мадлен на заднем сиденьи приходит в себя: проводит пальцами по волосам, по лицу, прихорашивается, вертится, тянет шею, через плечо Наполеона рассматривая прибор у него на коленях, наконец не выдерживает:

— Вы что, оба из КГБ?

— Нет, отвечает Илья, — мы оба не из КГБ.

Мадлен округляет глаза, во взгляде — чистое любопытство. Как будто не она пять минут назад дрожала от страха, а десять минут назад лежала без сознания на жёсткой, выгоревшей за лето траве.

— Вы заодно с ней? С Франческой? Это что — операция по утечке мозгов? Вы из ЦРУ?

В этот момент Илья резко сбрасывает скорость и выключает фары:

— Почти приехали. За поворотом последний виток серпантина. Дальше придётся пешком, — он оборачивается к Мадлен и спрашивает, как заботливый старший брат: — Посидишь в машине? Никто тебя здесь не тронет. Мы разберёмся, что там в башне, и вернёмся.

Мадлен кивает, вздыхает:
— Только оставь мне ключи. И вы недолго там, ладно?

Вокруг башни всё тихо, только цикады стрекочут. Пахнет какими-то южными цветами, бензином и остывающим металлом. Совсем рядом, у начала лестницы, припаркована большая чёрная машина. Кажется, такие называются «Победа». Как часы. Наполеон хмыкает от этой неожиданной мысли, беззвучно, но Илья всё равно напрягается и оборачивается. Прикладывает палец к губам — уже светает, можно разглядеть выражение лица, укоризненное и внимательное. Жестом указывает на дверь, спрятанную под первым маршем наружной лестницы. Наполеон хмыкает снова, просто выдыхает через нос, едва слышно. Угроза так и не решается демонстрировать навыки обращения с замками в его присутствии. Хотя может открыть почти любую дверь.

Наполеон проходит вперёд, наклоняется к замку — и не может отказать себе в удовольствии: выпрямляется и толкает дверь кончиками пальцев. Как будто вскрывает её одним прикосновением. Хотя дверь просто не заперта, конечно. Он делает шаг в сторону и с лёгким поклоном пропускает Илью, уже доставшего пистолет из наплечной кобуры, в башню. И заходит следом.

Грубая, непростительная ошибка.

Они оба расслабились. Теперь это будет стоить им жизни.

Дверь за спиной захлопывается, и тут же снизу, из-под ног Ильи, взметается сеть-ловушка. А Наполеон чувствует, как под левую лопатку упирается дуло пистолета. И тут же ловкие и сильные пальцы пережимают сонную артерию, и Наполеон проваливается в темноту.

Он приходит в себя в удобном мягком кресле, рядом с которым журнальный столик и тележка с напитками. Он не связан, он может встать, он полностью одет.

Илье повезло намного меньше. Прямо перед Наполеоном окно во всю стену, а за окном, в соседней камере — Илья. Подвешен за руки, почти обнажён — обрывки одежды висят лохмотьями; на предплечьях глубокие порезы, сочащиеся кровью, такие же на бёдрах. Вокруг него сеть, и от металлического блеска тончайшей стальной проволоки Наполеону становится нехорошо.

— Прелесть башни в том, что её можно строить не только вверх, но и вниз. Здесь тихо и никто нам не помешает.

Мадлен? Точно, её голос.

А где же Габи?

Наполеон оборачивается и улыбается прямо в дуло пистолета:

— Я очень надеюсь получить предложение, от которого мне трудно будет отказаться.

— И какого же предложения ты ожидаешь? — Мадлен мурлычет, как кошка. Дикая кошка. Хищная, опасная. Но сытая. И потому решившая поиграть, позабавиться с добычей.

— Я агент АНКЛ. До агентства я работал — на другое агентство. То, которое называется ЦРУ. А до него я был свободен. Теперь я хочу вернуть свою свободу. Даже если это будет свобода выбрать себе хозяина.

Мадлен смотрит с равнодушием, которое слишком безупречно, чтобы не быть игрой. Наполеон держит паузу. Наконец она поводит пистолетом, указывая на окно за спиной Наполеона:

— А он?

— А он упёртый коммунист, который рвётся доказать свою преданность начальству и партии. Я думаю, ты и сама это знаешь. Не случайно он там, а я здесь. — Наполеон оборачивается к окну, успевает поймать взгляд Ильи и понимает, что в соседней камере всё слышно. Рассматривает бутылки на тележке. Не самые приятные воспоминания у него связаны с такой же тележкой и почти такими же бутылками.

— Бокал вина? — В конце концов, нет смысла травить его сейчас, когда он уже в ловушке. Мадлен кивает, Наполеон выбирает лёгкое розовое, разливает по бокалам. И всё-таки, уже поднеся бокал к губам, держит паузу, дожидаясь, когда Мадлен сделает первый глоток.

— Прекрасная лоза. Кажется, ещё довоенное? Он не связан.

— Да, довоен… Что, прости?

— Я сказала, он не связан. Висит, уцепившись пальцами за балку. Как только руки ослабеют, он упадёт. Сколько ты ему дашь?

Наполеон снова оборачивается и снова ловит взгляд Ильи.

— Я уже говорил — он упёртый. Часа два провисит. Будет менять руки. Будет держаться на чистом упрямстве, чтобы не доставить тебе радости.

Мадлен пожимает плечами:

— Не такая уж это и радость. Сеть прорезает тело до костей. Он уже пытался выбраться, видишь порезы? Это я подтягивала сеть, чтобы не дать ему двигаться. Как только он свалится, стальная проволока порежет его на кусочки, в буквальном смысле. И тогда он истечёт кровью. Не самое приятное зрелище.

Наполеон решается и делает шаг вперёд:

— Мы можем скрасить себе ожидание. Если захочешь.

Он легко касается бокала Мадлен своим, тонкий звон хрустального стекла повисает в воздухе. Всё правильно рассчитал: зрачки в серых хищных глазах распирает адреналином, Мадлен медленно проводит дулом пистолета по скуле Наполеона, а затем впивается в его губы поцелуем. Идея заняться сексом с одним из агентов на виду у второго, который в это время борется за свою жизнь, ей нравится.

Остаётся надеяться, что Угроза действительно сумеет выбраться, если некому будет затягивать сеть.

Наполеон целует долго, разжигая страсть, концентрируя внимание только на Мадлен, не позволяя себе ни единого взгляда в сторону другой камеры. Когда так близко, глаза в глаза, дыхание в дыхание, любое отвлечение будет замечено партнёром. Он отрывается от губ Мадлен, делает глоток вина и тут же снова приникает к её рту, давая ей разделить с ним этот глоток. Ещё раз. Как же хочется скользнуть ладонью по её руке, лаская, поглаживая, проводя от плеча вниз к локтю, к запястью — и сжать пальцы на рукоятке пистолета. Но рано, Мадлен ещё настороже, она успеет выстрелить раньше. Тогда и он, и Илья — оба обречены.

Наполеон продолжает. Мадлен пьёт вино из его губ, стирает пальцем капельку в углу рта, нежно целует, едва касаясь языком. Сама поворачивается в объятиях Наполеона так, что при следующем поцелуе, склоняясь к ней, он оказывается прямо напротив окна. Наполеон не ведётся на эту провокацию, хотя нестерпимо хочется бросить всего один взгляд, мельком, в сторону Ильи. Мадлен прикрывает глаза, наблюдая за ним из-под ресниц. Наполеон никуда не торопится: пока они стоят так, у Ильи остаётся шанс. Он проводит дорожку из поцелуев от губ вниз по горлу, до ключицы, обводит языком выступающую косточку. Мадлен касается губами его уха. И шепчет, щекоча дыханием:

— Я не сказала тебе... Балка, на которой висит твой приятель... Как только он отпустит её, в камеру хлынет вода. Пять минут — и всё будет кончено. Быстрая, лёгкая смерть, награда герою, сумевшему выбраться из сети. — И вжимает дуло пистолета под ребро с такой силой, что Наполеон не может сдержать стона. Илья по другую сторону окна уже висит на одной руке, пальцами другой — окровавленными, изрезанными — сталкивает верх сети к краю балки.

— Стой! Остановись, Илья! — поздно, сеть скользит вниз, и тут же Илья раскачивается и разжимает пальцы, приземляется рядом с упавшей сетью, перекатывается и только потом смотрит в сторону Наполеона. Между стеной и потолком сдвигается заслонка, мощный поток воды сбивает Илью с ног. Камера быстро заполняется водой, освещение гаснет, оставляя Илью умирать в темноте. Мадлен тихо смеётся, не забывая держать пистолет так, что он, кажется, сейчас прорвёт кожу и вонзится в брюшину.

Наполеон поднимает руки:

— Ладно, я умею проигрывать. — "Я утоплю тебя собственными руками, чего бы мне это ни стоило". — Ты ведь захочешь представить меня своему начальству? — "Дождусь шанса, подберусь поближе и утоплю". — У вас платят премиальные за ценные трофеи? — "Как Викторию Винчигуэрра, только это будет не бомба, я хочу видеть, как ты умрёшь". Наполеон вытирает пот со лба рукавом рубашки. В какой момент отношения с Ильёй стали настолько личными, что он готов мстить за него? Впрочем, он знает, в какой. С самого начала, в тот момент, когда он, рискуя жизнью, вытащил из чемодана часы вместо того, чтобы выстрелить, не оборачиваясь, на звук дыхания и кувырком уйти с линии ответного огня.

— Чтобы стать ценным трофеем, тебе надо многое рассказать мне об АНКЛ. Поговорим? — Зрачки Мадлен по-прежнему расширены, дыхание учащённое. — Ты тоже можешь позадавать вопросы, если хочешь.

Спрашивать о Габи нельзя. Даже мельком, среди других вопросов. Мадлен слишком сильный противник, она уже переиграла его и заставила погубить Илью.

— Так вы с Франческой заодно? Я подозревал вас обеих, но не думал, что вы работаете вместе.

Разговор как поединок на шпагах: выпад, защита, укол. Сложный вербальный танец, в котором Наполеон ведёт машинально, уклоняясь от прямых ответов, выдавая ту информацию, которая и так должна быть известна ТРАШ, небрежно смешивая факты и дезу, проводя ответные атаки. В голове у него план действий, очень простой, из трёх пунктов. Первое, выжить. Второе, спасти Габи. Третье, убить Мадлен. Именно так. Чем дольше он говорит с ней, тем больше уверен: приказа убить Илью у неё не было. Личная инициатива, эксцесс исполнителя. Эта сука просто получила удовольствие от убийства. А сейчас продолжает получать удовольствие, глядя в глаза Наполеону и пытаясь найти в них боль.

Они допивают розовое, Наполеон перебирает бутылки, выбирая, какую открыть, Мадлен тянется за сигаретами.

Секунды, на которую Мадлен перекрывает себе линию огня, достаточно, чтобы обрушить тяжёлую бутылку на её голову.

Нет, это не третий пункт плана. Это пока первый. Наполеон разрывает на полосы платье Мадлен, перекручивает ткань и стягивает руки и ноги получившимися верёвками. Потом он подходит к тёмному окну и прижимается лбом к стеклу. Так стоят у свежей могилы.

Габи. Наполеон подбирает выпавший из руки Мадлен пистолет и направляется обыскивать соседние камеры. Он не представляет себе расположения помещений в этом подземелье. Осторожно толкает тяжёлую дверь, выглядывает. Прямо перед ним шахта лифта, забранная металлической сеткой из толстой проволоки. Никаких проходов в другие комнаты нет, двигаться можно только по вертикали. Шахта уходит вверх метров на двадцать, полутьму пересекают широкие полосы света, не меньше трёх — выходы на другие этажи. Наполеон осторожно касается рукой сетки — не под напряжением. Он ловко карабкается наверх, ячейки сетки позволяют цепляться пальцами. На следующем этаже такая же дверь, незапертая, за ней пустая комната без окон. Ещё этаж вверх — там от лифтовой шахты уходит коридор, освещённый цепочкой светильников на уровне чуть ниже полуметра от пола. Технический уровень? Наполеон бесшумно проходит почти до поворота и прижимается к стене, чтобы тень не выдала его присутствие. В полутёмном коридоре плывёт какой-то неотчётливый, на грани слышимости звук, как будто за углом кто-то также крадётся, сдерживая дыхание. Наполеон прикидывает высоту, на которой расположены светильники, опускается на пол, ползком добирается до угла и осторожно выглядывает.

Фигура человека с этого ракурса кажется огромной, ломаная тень вытягивается на стену и потолок, можно смутно различить пятна на одежде — военный камуфляж — и белую перчатку на левой руке. Медленно, чтобы не выдать себя шорохом одежды, Наполеон вытягивает руку с пистолетом.

— Сдурел, Ковбой? Мне только твоей пули сегодня не хватает.

С нечленораздельным воплем Наполеон вскакивает и бросается вперёд. Илья, живой!


23 июля 1964, Адлер

В маленьком здании аэропорта шумно и людно. Илья привычно сканирует толпу. На левой руке будто перчатка белая — бинты. Наполеон предлагал и правда перчатку сверху надеть, но Илья отказался. Во-первых, где в южном городе найдёшь перчатку, да ещё такого размера, чтобы налезла на его перебинтованные пальцы? Во-вторых, будет больше внимания привлекать, а так — забинтована рука, ничего особенного, может, за сковороду горячую схватился или ножом случайно полоснул. Или стакан на спор раздавил. На этих словах Ильи Габи и Наполеон переглядываются, а пришедшая их проводить Светка тихонько хихикает. Она-то знает, что Илья от таких развлечений всегда держался в стороне.

Вчетвером они быстро проходят через толпу в зале отлёта. Вот и комната официальных делегаций. Их делегацию никак не назовёшь официальной. Хотя — как посмотреть. Ковбой и Габи, как всегда, выглядят так, что хоть сейчас на светский раут. Зато Илья с расцарапанной небритой рожей, хоть в зеркало не глядись. И на руках тонкие красные шрамы — следы от чёртовой проволоки. Хорошо, швы не пришлось накладывать.

Ничего. Главное — живой. Вчера, когда выбирал момент, чтобы вдохнуть побольше воздуху, подтянуться на руках и протиснуться в просвет между потолком и стеной, через который в подземный каземат хлестал поток воды, оценил свои шансы в тридцать — тридцать пять процентов. Но рассчитал правильно, в смежной комнате, расположенной на уровень выше, воды было от силы по пояс. Холодная, правда, зараза. Дальше и вовсе было делом техники. А когда выбрался наружу, мокрый, ободранный, почти голый, первыми, кого он увидел, были ребята из опергруппы Второго главка, Габи — глазищи во всё лицо, переволновалась за них, девочка из мастерской, — и стоявший чуть в стороне Михаил Васильевич.

Ничего, победителей не судят. Зато начальство схватилось, как бульдоги под ковром, решая, кто будет судить побеждённых. По советским гражданам вопросов нет, а вот за трашевцев с иностранными паспортами Уэйверли, прилетевший спецрейсом вчера, дрался как лев. Но в итоге ему пообещали только, что представители АНКЛ будут участвовать в допросах. Весь разговор шёл в местном отделе КГБ, где спешно освободили несколько кабинетов для московской опергруппы. Из команды АНКЛ на совещании присутствовал только Илья, и то сидел в углу, стараясь не попадаться на глаза начальству. Ни одному, ни второму.

— Если бы это была официальная, согласованная с нами операция — другой вопрос, — укоризненно заметил Михаил Васильевич. — А так скажите спасибо, что возвращаем ваших героев не через окно на границе.

Уэйверли намёк понял. Но всё-таки огрызнулся:
— Если бы не наши герои, агент ТРАШ продолжал бы работать в вашей службе госбезопасности и организовывать вербовки учёных в подпольные лаборатории. И кстати, один из этих героев и ваш тоже.

— И не говорите, сэр Александер. От сердца оторвали. — Илья вздрогнул и попытался стать ещё незаметнее, когда в голосе Михал Василича звучит такой сарказм — это не к добру. — А в нашей службе случайных людей нет, никакие агенты ТРАШ у нас не работают.

Уэйверли сглотнул, медленно поднялся из кресла, лицо закаменело:

— То есть вы хотите сказать, что полковника Верховцева вы под суд не отдадите?

Михаил Васильевич тоже поднялся, вздохнул тяжело. Сухим официальным тоном, как диктор, зачитывающий печальную новость, произнёс:

— Полковник Верховцев отдыхал в санатории Дзержинского и два дня назад утонул, купаясь в море. Заплыл за буйки, знаете ли. А вот иностранных шпионов, таких, как Мадлен Тибо, мы будем судить открытым показательным судом. — Мгновенно сменил выражение лица и устало добавил: — Сам всё знаешь, Александр. У вас система, у нас тоже система. Так что забирай своих героев, пока их кто-нибудь излишне ретивый не прихватил до кучи. — И, махнув рукой в сторону Ильи, добавил: — Особенно вот этого, его здесь вообще нет и не было. ГРУ там носом землю роет, ищет нелегала-диверсанта.

Это было вчера, а сегодня они улетают тем же спецрейсом, вместе с Уэйверли.

В зале официальных делегаций прохладный ветерок от большого вентилятора под потолком, картина в тяжёлой резной раме — "Политинформация на полевом стане", широкий и низкий журнальный столик уставлен закусками, между ними льдистыми башнями высятся запотевшие бутылки с водкой и минералкой. Уэйверли не видно. Михаил Васильевич сидит на кожаном диване, просматривает бумаги с грифом "Особой важности". Поднимается им навстречу:

— Представь меня своим товарищам, Илья. — Судя по взгляду, это очередная проверка. Загадка, одна из тех, которые он любит задавать подчинённым.

— Михаил Васильевич — мой самый первый командир и учитель. — Угадал? Угадал, глаза улыбаются.

— Папа? Ты что, тоже улетаешь? В Москву? — а это Светка. Никакой конспирации.

Соло обводит всех взглядом, останавливается на Михаиле Васильевиче:

— Сэр. Польщён знакомством с вами, — взгляд из-под ресниц в сторону Светки, — и с вашей прелестной дочерью.

"Убью, Ковбой. Как обещал".

@темы: Doesn't get any more Russian than the Red Peril here, UNCLE, Тексты с ФБ, ФБ и ВТФ, а здесь фанфик не по ЛоГГ, об твои синие глаза

URL
Комментирование для вас недоступно.
Для того, чтобы получить возможность комментировать, авторизуйтесь:
 
РегистрацияЗабыли пароль?

NikaDimm. Дайрь

главная